1deny_d1

Originally posted by martinis09 at 138 ссылок о том, что на самом деле происходит в Ливии

Originally posted by martinis09 at Пианист Кабаев в ближайшее время будет уволен с поста премьера

Originally posted by kir_t34 at еВРАНЬюз, Ливия, тандемократия и хвост, который виляет собакой

Всякий раз, когда грузинские русофилы, пытаясь объяснить, почему нам по пути с Москвой, заходят в неизбежный тупик, в качестве спасительной соломки прибегают к последнему аргументу – высокой духовности, якобы объединяющей грузинский и русский народы. При этом естественно, что на голову прогнивших западных цивилизаций выливается ведро помоев – они и бездушные, и продавшиеся за деньги, и охваченные болезненным бумом потребительства, они не умеют дружить , не любят родственников, и пребывают в состоянии воинствующего атеизма.

В противоположность этим недочеловекам – русские (и грузины) народ высокодуховный, не падкий на блеск и мишуру сладкой жизни, любящий бога, ценящий истинную красоту, дружбу, и любовь, словом, что ни бомж, то Пушкин.

Что ж, эта тема в последнее время очень откровенно раскручивается в Грузии, в том числе красной интеллигенцией и частью церковников. Об этом говорится так часто, что иногда может показаться, что великая русская духовность на самом деле существует, а не является чистейшим вымыслом и плодом мании величия, время от времени охватывающей Россию. На самом деле – русские не первые в этой области. Обратите внимание на любую страну-неудачника – то есть страну, которая долгое время никак не может организовать своему народу приличную жизнь, пребывает в постоянном мраке, коррупции, и беспределе. Могу дать вам 100%-ную гарантию – в этих странах все свои беды объясняют вмешательством коварных внешних сил (американских империалистов, еврейских банкиров, всемирных масонов, и т.д.), а свое преимущество над злобными угнетателями находят как раз в «высокой духовности», «альтернативном пути развития», и прочей ахинее.

Многолетние наблюдения дали мне основании утверждать, что чем больше человек говорит о высоких материях, тем он более беспринципен в реальной жизни. Мы все с вами можем наблюдать по СМИ, как наши писатели, поэты, художники, с возвышенными интонациями в голосе рассуждают о душе и о высоких материях, а затем погрязают в немыслимых, грязных интригах, плюют друг другу в лицо, развешивают напоказ все свое вонючее белье. Такова цена их возвышенности.

То же самое и с религией – я знаком с несколькими истово, фанатично верующими, но поверьте мне, ни один самый отчаянный безбожник не способен сделать такие мерзости, как эти высокодуховные лодыри и болтуны.

Поэтому у меня выработался рефлекс – если кто-то много говорит о духовности, о боге, об избранности нации, и т.д. – значит тут явно что-то не так. Доверять таким людям нельзя ни в коем случае.

Это тем более актуально в случаях, когда фиговым листком высокой духовности прикрывается не отдельно взятый человек, а целая страна – по крайней мере, ее значительная часть.

Почему-то всегда явно видна одна тенденция. Чем больше разговоров о высокой духовности, тем хуже идут дела в конкретной стране. Все государства, хвастающиеся своим особым путем развития, действительно идут особняком, только явно не туда, где есть гармония и порядок – почему-то так выходит, что «высокая духовность» непременно связана с ограничением прав человека, беспределом со стороны власти, воровством миллиардов, 20, 30, 54-летним пребыванием у власти, и т.д. и т.п.

Интересно, почему страна не может быть одновременно «высокодуховной» и демократической? Неужели отсутствие судебной системы и беспардонное угнетение населения является непременной частью возвышенного «собственного пути развития»? А если в стране будет, предположим, нормальная полиция, это как-то противоречит «высокой духовности»?

Посмотрите на нашу соседнюю «суверенную демократию», которая уже 500 лет ищет неведомые никому маршруты особого развития – если политическая системы – то сгнившая до предела, если союзники (настоящие союзники, духовно близкие) – то режимы по типу Кубы и Венесуэлы.

А уж российские стенания по поводу одержимости Запада потребительством звучат совсем уж цинично. Как метко выразился Леонид Радзиховский – «Из всех ценностей россияне выбирают самые вечные – золото и бриллианты».

Высокодуховные россияне переплюнули по части свинского потребительства всю Европу с Америкой – уж если у них завелись деньги, то тратят их без всякого стеснения. Если покупают бриллианты, то самые крупные, если яхты то самые большие, если дома на средиземноморском побережье – то самые большие.

Чего уж там далеко ходить - глава РПЦ Кирилл как-то взялся устыдить гниющих западников за неумеренное потребительство, но позабыл, что на руках у него тикали платиновые часы за 30 000 евро.

На самом деле никакой особой русской духовности не существует. Все, что с ней связано – это пропагандистская чушь, которая придумана для того, чтоб зомбировать собственное население, и под шумок истерии о «своем пути» мирно распиливать миллиарды. В общем – лохам – великая духовность, «национальная исключительность», «свой путь развития», «суверенная демократия», «Самодержавие, отчизна, вера», «вставание с колен», и прочий бред.

А правильным чувакам – нефть, газ, счета в западных банках, тупологовые детки в лучших британских школах, и полное ощущение безнаказанности.

Конечно, по идее, это дело русских – если им нравится сажать себе на голову тех, кто лучше всех использует дурацкие лозунги, что ж, это их дело. Если человек родился садо-мазохистом, то тут уж ничего не поделаешь.

Но я бью тревогу по другому поводу – басня о высокодуховных русских и грузинах, которые должны противостоять бездушному Западу, постепенно начинает приживаться и у нас – этому способствует склонность наших людей к глупым страхам и фобиям.

А это уже не просто безобидная шизофрения – это уже антигосударственная деятельность - правда, вполне законная, и ненаказуемая, которая, несмотря на это, опасна для будущего страны. И до тех пор, пока наши люди питаются мифами и лживыми догмами, нормального государства нам не видать.

Оригинал публикации: Грузия online

Уважаю этого публициста и журналиста, поддерживаю его взгляды. Решил выложить его интервью, связанное с новым законопроектом и о роли церкви в России..
Читаем.

Работа над проектом закона «О передаче религиозным организациям имущества религиозного назначения» (речь идет, по сути, о возвращении имущества, национализированного в годы СССР) началась еще в 2007 году. И все протекало относительно тихо-мирно, пока 21 сентября на Пятом канале не вышла программа Ники Стрижак «Отдадим все церкви?».

В эфир «Открытой студии» были приглашены представители заинтересованных сторон: православный режиссер и актер Николай Бурляев, главный хранитель Эрмитажа Светлана Адаксина, настоятель церкви протоиерей Георгий Поляков, публицист Александр Невзоров.

В яростной дискуссии сошлись с одной стороны Невзоров, а с другой — Бурляев с протоиереем. Александр Глебович категорически высказался против передачи церкви не только музейного, но и любого другого имущества. «Не отдавать попам ни черта!» — бросил он, покидая студию. Неудивительно, что программа вызвала шумный резонанс. Николай Бурляев даже назвал ее провокацией, в которую он оказался невольно втянут. Сегодня, когда страсти улеглись, мы решили уточнить позицию одного из фигурантов программы.

- На интернет-форуме Пятого канала практически 90 процентов откликов поддерживает Вашу позицию. С чем это связано, Александр Глебович? Неужели РПЦ так растеряла симпатии людей?

— У христианства, будем откровенны, есть одно огромное преимущество: это великолепная система управления. Но она работает только при полном невежестве управляемых. Проблема не с прихожанами Русской православной церкви — проблема с невежеством. Это не вопрос кто противник, а кто сторонник церкви. Это в большей степени вопрос о том, кто придерживается средневековых принципов мировоззрения и поведения, а кто все-таки живет в XXI веке. Сейчас гораздо больше людей, которые получили пусть поверхностное, но образование, которые мыслят если не самостоятельно, то хотя бы пытаются.

- А может быть, общество видит мало реальных дел церкви, направленных на поддержку обездоленных?

- Поддержка «сирых, униженных и оскорбленных» — по мировой практике — это всегда лицемерие, это самая изощренная форма воровства. Если поковырять любую благотворительность, под ней почему-то видны пистолеты Макарова, паяльники и золотые перстни. Так что дело не в этом. Просто религия может существовать только в строго отведенных институциональных и интеллектуальных условиях, а этих условий сейчас нет. Поэтому так велико количество тех, кто меня поддерживает.

- Когда начиналась разработка законопроекта, государство не скрывало, что хочет сэкономить на содержании бывшей собственности религиозных организаций. Ведь бюджет тратит немало средств на текущие и капитальные ремонты, на оплату света, газа, водоснабжения и т.д.

- В свое время, к примеру, я облазил все наши монастыри, начиная с Коневецкого, и уверяю вас, что найти там хоть одну государственную копейку очень сложно. Поэтому я подозреваю, что такая позиция государства — лукавство и лицемерие. К тому же многие бывшие объекты церкви находятся в весьма приличном состоянии и даже приносят доход.

- Представители РПЦ говорят, что возвращение ей бывшей собственности приведет к реформе церковной экономики. Если Церкви передадут новые храмы, местные приходы не смогут их содержать. Таким образом, богатые приходы (преимущественно в больших городах) будут делиться с ними деньгами.

- В такую реформу я не верю. Прежде всего, потому, что экономически она эфемерна и безграмотна. Да, существует огромное количество нищих приходов, но их проблема решается просто: попы должны пойти работать. Если у них есть любимое дело, они могут заниматься им в свободное от работы время.

- Вы сказали, что получение Церковью «бонуса от государства» опасно, так как на эти средства она может снова «купить спички». Что Вы имели в виду?

- Когда я говорю, что очень опасно оказывать Церкви серьезную финансовую помощь, я имею в виду, что не надо провоцировать их употреблять те методы, которые они, в принципе, употребляют. Мы видим агрессию. Мы видим священника в студии, который орет «Прикуси язык!». Мы видим православного Николая Бурляева, который называет меня Сашенькой, читает мне стихи, а проиграв дебаты, бежит строчить донос в прокуратуру. Знаете, у меня нет никаких оснований полагать, что церковники всерьез изменились с XIV века, когда они жгли и выкалывали глаза. Вспомним, как совсем недавно они устроили показательный процесс над московскими художниками, которые удачно или неудачно, не знаю, нарисовали то, что им хотелось нарисовать. Мы видим, как запрещается к постановке опера «Сказ о попе и его работнике Балде». Мы наблюдаем, как замалчивается юбилей Льва Николаевича Толстого, который когда-то был предан анафеме. Мы видим, как по обвинению в бесовщине закрывается музей Бабы-яги в Вологодской области. И когда у такой агрессивной структуры, какой является Церковь, появляются финансовые возможности, появляется и серьезная возможность влиять на социальную жизнь. На самом деле им нужно увеличить производственные мощности по производству благодати и сопутствующих ей аксессуаров (назовем их «магическими»). Это нормальный бизнес.

- Почему, на Ваш взгляд, при возврате имущества, национализированного в годы СССР, приоритет отдается Церкви, а, скажем, не бывшим владельцам заводов и фабрик, домовладельцам и раскулаченным крестьянам? Многие называют это нарушением Конституции, где декларируется светский характер нашего государства.

- Потому что, как я уже говорил, существует иллюзия, что христианство является хорошим способом управления. Сейчас с помощью части христианских лидеров государство ищет ключики к собственному народу, ищет способы управлять им. В Кремле ведь полных дураков нет... Но в течение ближайших двух-трех лет наступит глубокое разочарование. Власть сообразит, что больше теряет, чем выигрывает, поскольку выяснится, что да, есть 3-4 процента воцерковленных, фанатичных людей, но на самом деле они ничего не значат ни на выборах, ни в системе управления.

- Уже после дебатов на Пятом канале в законопроект внесены поправки, запрещающие передавать Церкви предметы из государственной части музеев, архивов и библиотек. Проблемы больше нет?

- Проблема есть. Потому, что есть недвижимость. Вот есть, скажем, управление дорожного хозяйства - некое городское учреждение, структурное подразделение власти. Может ли оно заявить о своем праве владеть хотя бы километром городских дорог? Но ведь такой же структурой была и Церковь. Ничего своего у неё никогда не было. Потому что она была структурным подразделением государства. И она хочет быть им снова. Но при этом не допускает ни одного замечания в свой адрес. Почему-то критика в адрес управления дорожного хозяйства называется критикой, а в адрес Церкви — хулой. Но в чем принципиальная разница между этими организациями? Одна заботится о дорогах, а другая оказывает магические услуги. Вот и всё. Увидев, что все молчат, мне пришлось вмешаться. Думаю, вы понимаете, что на эфир меня пригласила не только Ника Стрижак. И, конечно, этот эфир был пробным камнем, чтобы узнать, каковы истинные настроения в обществе. Поэтому той программой, думаю, мы очень многое сдвинули. Мы не собираемся обижать верующих. Пусть они живут своей жизнью, молятся, выполняют обряды. Но пусть не лезут в нашу светскую жизнь.

- Есть еще криминальный аспект проблемы. Существует такая воровская профессия как «клюквенник», специалист по кражам из церквей и монастырей. Не будет ли им проще работать, если церковные ценности вернутся из музеев обратно в церкви?

- Думаю, что эти «клюквенники» не успеют ничего украсть. Потому что как только у людей оказывается в руках оригинал, изготовление новоделов уже не является большой проблемой. Как это происходило при советской власти? Вот у вас, предположим, есть икона «Георгий Победоносец» пятнадцатого века. На ней стоит инвентарный номер. Берешь любую икону XIX - начала XX века с тем же сюжетом, сдираешь со старинной иконы инвентарный номер и прикрепляешь на эту. Всё. У тебя есть икона «Георгий Победоносец» с тем же самым инвентарным номером. Комар носу не подточит.

- Общеизвестно, что в юности Вы были певчим в церковном хоре. Менее известно, что Вы, Александр Глебович, учились в духовной семинарии.

- Это громко сказано, хотя я был достаточно плотно инсталлирован в семинарию. Никакой церковной карьеры я там не сделал. Хотя бы потому, что у меня традиционная сексуальная ориентация. Но я считал своим долгом исследовать этот вопрос всесторонне и очень серьезно. А исследовать надо всегда изнутри, глубоко погрузившись. И, надо сказать, что все митрополиты, с которыми я находился если не в дружеских, то в достаточно серьезных отношениях, знали о моих намерениях, моих сомнениях и о том, что я провожу некое исследование.

- Значит, Ваше резко критическое отношение к РПЦ во многом основано на личном опыте?

- Конечно. Я действительно всех их хорошо знаю. Трудно найти иерархов Русской православной церкви, с кем бы я не был знаком. Пусть как хотят, так и развлекаются.

- Последний вопрос. В каких Вы сегодня отношениях с религией?

- Абсолютно ни в каких. Для меня идеи бога малоинтересны. Я считаю, что это узкий вопрос для профессиональных астрофизиков. Пусть они решают, была ли вначале некая разумная деятельность, которая спровоцировала «большой взрыв» и расширение Вселенной, или нет. Стивен Хокинг, этот гениальный физик в инвалидном кресле, пришел к решению, что такого «божественного толчка» извне не было.

P.S. Слово «Бог» в прямой речи А.Г.Невзорова пишется со строчной буквы по его настоянию.

Беседовал Андрей Юдин, «Фонтанка.ру»

Не смог удержаться и тяжело сдерживать обиду за то, что происходит внутри страны, с которой многие связывают свое прошлое, настоящее и будущее...ЕЩЁ связывают...

Говорят, поэты воспринимают мир острее других людей. Возможно, так оно и есть.
Маленькая, романтичная и очень красивая Юлечка Друнина не готовилась к войне. Родившаяся в учительской семье, немножко рафинированная девочка знала, что будет литератором. Когда началась война, 16-летний ребёнок, больше всего боявшийся вида крови, записался в добровольную санитарную дружину. Потом она бросилась в военкомат проситься на фронт. Её, конечно же, прогнали вместе с другими такими же, как она, девчонками. Уже после войны появились строки: «Какие удивительные лица/Военкоматы видели тогда./Текла красавиц юных череда».

Юля всё же попала на фронт. В 41-м, когда рыла окопы под Москвой, отстала от своего отряда и прибилась к группе пехотинцев, которым была нужна санитарка. Буквально через несколько дней пехотинцы попали в окружение и 13 дней шли к своим. Позже Друнина напишет: «Мы шли, ползли, бежали, натыкаясь на немцев, теряя товарищей, ведомые одной страстью – пробиться! А надо всем панический ужас, ужас перед пленом. У меня, девушки, он был острее, чем у мужчин. Он был сильнее страха смерти». Когда от всего батальона осталось девять человек, вышли к немецкому переднему краю. Единственным местом, где можно было проскочить, оказалось минное поле. К счастью, мины были противотанковыми и не детонировали под весом человека. Уже на краю поля, когда все считали себя в безопасности, одна из мин оказалась противопехотной. До своих, помимо Юли, чудом уцелевшей от взрыва, дошло ещё пять человек.

Спустя год, она получила такое желанное направление в санроту Второго Белорусского. В 1943 году тяжёлое ранение – осколок артиллерийского снаряда вошёл в шею и застрял в нескольких миллиметрах от артерии. Через год – контузия. С записью в военном билете «негоден к несению военной службы» в конце 1944 года она возвращается в Москву.

Нет, это не заслуга, а удача
Стать девушке солдатом на войне.
Когда б сложилась жизнь моя иначе,
Как в День Победы стыдно было б мне!

Чувство стыда всё-таки пришло, но позже. Не за себя, за ту новую Россию, выдавливающую из нашей истории героическую страну, за которую были отданы миллионы жизней. Когда-то торжествовавшая победу, Друнина так и не смирилась с тем, что на самом деле уже подкрадывалась пора ощущать великое поражение. Новая идеология, строившаяся на культе денег, разила точнее пуль и страшнее осколков.

В 1990-м её избрали депутатом Верховного Совета России. Поэт Николай Старшинов, зная её нелюбовь к заседаниям и совещаниям, спросил: «Зачем?» – «Единственное, что меня побудило это сделать, – ответила она, – желание защитить нашу армию, участников Великой Отечественной войны и войны в Афганистане. Очень больно видеть ветеранов, побирающихся в подземных переходах, и искалеченных мальчишек, которые даже не могут получить удобные протезы». Вскоре Друнина отчаялась и вышла из депутатского корпуса. «Мне нечего там делать – одна говорильня. Стена! Не прошибёшь!» Не припомню, чтобы Госдуму или Совет Федерации по принципиальным соображениям покинул хоть один депутат или сенатор. Либо у них там всё и всегда получается для нашего с вами блага, либо вместе с приобретением полномочий одновременно теряют они и свои декларируемые принципы.

Разочаровавшись в своей новой стране, она разочаровалась и в самой жизни. Перед самоубийством написала последние строки: «Потому выбираю смерть,/Как летит под откос Россия,/Не могу, не хочу смотреть!» И это при том, что видела она всего лишь вершину айсберга. Только-только отделились прибалтийские страны, где она воевала в 44-м. Но ещё не разгуливали там открыто бритоголовые «наци» с фашистской символикой.

Ещё не маршировали по улицам Риги и Киева обласканные местной властью солдаты и офицеры, присягавшие на верность фюреру.
Ещё никто не думал осуществлять бизнес-проект, связанный с созданием дома-музея генерала-предателя Власова.
Ещё каждый призыв не проливался золотым дождём на военкоматы.
Ещё на улицах российских городов не убивали просто так – из-за цвета кожи или разреза глаз.
Ещё директор мебельного магазина не был назначен министром обороны при позорно-молчаливом одобрении генералитета.
Ещё безработная жена первого вице-премьера не декларировала годовой доход в 642 миллиона рублей.
Ещё не начался цирк, срежиссированный Чубайсом и названный ваучеризацией.
Ещё майор милиции просто так от скуки не перестрелял посетителей супермаркета.
Ещё депутатские места не покупались, а в депутаты шли, чтобы хоть что-то сделать для России, а не всё для себя.
Ещё слова «откат» и «госзаказ» не были синонимами, а ежегодный оборот взяток в России не достигал 300 млрд долларов, составляя около четверти объёма ВВП.
Ещё по указке грузинского президента не был взорван в Кутаиси памятник воинам, погибшим в Великой Отечественной.
Ещё наша страна не занимала по коррупции 147-е место где-то между Кенией и Бангладеш.
Ещё человек, похожий на Генерального прокурора, не парился в бане с голыми девками.
Ёщё чиновники со строителями из-за собственной алчности и разгильдяйства не устроили на ГЭС крупнейшую техногенную катастрофу.
Ещё не сгорели заживо, и не в подожжённом фашистами сарае на войне, а в подожжённом своими же клубе, как на войне, 156 человек.
Ещё не было передачи «Дом-2».
Ещё россияне не испытывали чувства гордости за 87 отечественных миллиардеров, вошедших в список «Форбс» и богатевших со скоростью, противоречащей мировым законам экономики.
Ещё наше общество не было настолько инфантильным, а мы сами такими бездушными к чужому горю, даже детскому.
Ещё не грянул финансовый кризис, и к обворованному ИМИ же государству ОНИ ещё не бросились за финансовой помощью.

Из военной науки хорошо известно: удержать высоту тяжелее, чем её взять.
Мы победили в самой страшной войне. Но смогли ли мы удержать эту Победу?

ПРАВОСЛАВИЕ, древнее русское понятие, насчитывает несколько десятков тысяч лет и берет свои корни из Древней Ведической Русской национальной Религии, которая описывала мироустройство с помощью понятий “Явь” (мир материальный), “Навь” (мир прототипный), “Правь” (мир формирующий) и “Славь” (мир творящий) – (четырехуровневая структура мироустройства) – в то время русские люди славили “Правь”, жили по Правде и назывались – ПРАВОСЛАВНЫЕ.

Соответственно, ПРАВОСЛАВИЕ на древнеславянском языке означает волшебное действо, совершенствующее формирующий мир. В настоящее время само понятие «православие» извратили, и даже возникло нелепое словосочетание – «христианское православие», которое употребляется в смысле «христианское правоверие», и обозначает тот же контекст, что и «правоверное мусульманство».

Православие означает Славь Правь. Русская Православная церковь получила свое наименование после реформ Никона, который понял, что победить родноверие Русов не удалось, осталось попробовать его ассимилипровать с христианством. Правильное наименование РПЦ МП во внешнем мире «Ортодоксальная автокефальная церковь византийского толка»

Вплоть до 16 века даже в русских христианских летописях вы не встретите термин «православие» в отношении христианской религии. По отношению к понятию «вера» применяются такие эпитеты, как «божья», «истинная», «христианская», «правая» и «непорочная». А в иностранных текстах вы и сейчас никогда не встретите это название, так как византийская христианская церковь называется – orthodox, и на русский переводится – правильное учение (в пику всем остальным «неправильным»).

Ортодоксия – (от греч. orthos – прямой, правильный и doxa – мнение), «правильная» система взглядов, фиксированная авторитетными инстанциями религиозной общины и обязательная для всех членов этой общины; правоверие, согласие с учениями, проповедуемыми церковью. Ортодоксальной называют главным образом церковь ближневосточных стран (например, греческая ортодоксальная церковь, ортодоксальное мусульманство или ортодоксальный иудаизм). Безусловное следование какому-нибудь учению, твердая последовательность во взглядах. Противоположность ортодоксии – иноверие и ереси. Никогда и нигде в других языках вы не сможете найти термин «православие» относительно греческой (византийской) религиозной формы. Подмена терминов образности внешней агрессивной форме понадобилась потому что ИХИ образы не срабатывали на нашей русской земле, вот и пришлось мимикрировать под уже имеющиеся привычные образы.

Даже термин «евангелие» христиане украли из правительственного языка Рима, оно означает “высочайший приказ” – “благую весть государя народу”. Сначала религия не называлась «христианской» и распространялась по портовым городам среди опустившихся отбросов общества (прозелитов), которые легче всего поддавались христианской лжи и обещаниям списания всех грехов. Самыми набожными христианками становились самые обыкновенные кающиеся гетеры, истрепавшие с годами свой талант. И это не случайно. Раннехристианские «блаженные праведницы» метались между молельней и своими притонами. Это они придумали известную формулу: «Не согрешишь – не покаешься, а не покаешься – не спасешься». Новая религия, заразив достаточное количество куртизанок и рабов, первоначально называлась по разному: то «истинно верующие», то «верные ученики апостолов», то “новое пророчество”. Название «христиан» дали им их противники. Лишь в конце II века оно станет общепринятым и господствующим..

Вершиной проповедей Тертуллиана было изречение: “Верую, ибо абсурдно”. Вот как это положение сформулировано: “Распят сын Божий – не стыдно, ибо это постыдно. И умер сын Божий – это вполне достоверно, ибо нелепо. А погребенный, он воскрес – это верно, ибо невозможно”. Такая вот логика.

Термин «язычество» означает «другие языки». Термин этот, служил ранее русичам просто для определения людей разговаривающих на других языках. Впоследствии евреи решили насытить термин «язычество» (pagan) негативными образами, что успешно сделали и в торе, и в талмуде, и в библии, и в коране, и в настоящее время поддерживают такую позицию во всех средствах массовой информации.

Понятия основ мироздания: Яви, Нави, Прави, Слави, захватчикам Руси требовалось запретить и перевести энергию мысли людей в собственное пользование, ввести понятие «ад», которого на Руси не существовало вовсе.

Явь это наш привычный мир, в котором мы живем.
Навь это мир предков, куда уходят наши души после смерти в мире Яви.
Славь это мир богов, куда и мы и наши предки стремимся попасть, подсознательно помня, что русичи – дети богов.
Правь это кононы и установления, порубежье между всеми тремя мирами, взаимодействующими между собой таким образом, чтобы потомки воплощались в роду своих предков, чтобы были взаимные переходы душ между мирами Яви и Нави, для следования в мир Слави по пути Прави.

Источник: poiskpravdy.wordpress.com

У Невзорова каменное лицо, но неожиданно молодое. Серебряная толстая цепь. Тонкие бледные губы. Зоркое око птицы из заставки «Секунд» семнадцатилетней давности. В интервью известный телеведущий рассказал, что любая вера – это тяжелое психическое заболевание, какая война оказалась феноменально комфортной, и почему он перестал быть патриотом.
— Что ждет Россию?

— Не только не знаю, но даже и не интересуюсь.

— Кого-нибудь ненавидите?

— Чтобы испытывать ненависть — нужно испытывать любовь. Когда ты понимаешь, что это некий достаточно агрессивный и похотливый, замешанный на собственных интересах примат, то вывод прост: либо быть сильнее, либо подчиниться, но и тогда ненавидеть не имеет смысла.

— Как вы относитесь к дуэлям?

— Хорошо. Плохо относится Уголовный кодекс. Если бы не Уголовный кодекс, многие вопросы в своей жизни я решал бы проще, конструктивнее и без малейшего напряжения.

— Герой — это кто такой?

— Героизм — такой же товар, как керосин. Как лапти. Или киноварь.

Если есть спрос, есть определенного рода общественно-производственные проблемы, тогда потребность в герое есть. В обществе, которое стабилизировано и организовано, разумеется, такой потребности нет.

Героизм вообще никогда не был культом, кроме случая Спарты. Вот там действительно — доблесть и способность человека уйти от собственной зоологической природы. Что и было доказано в Фермопилах, когда был совершен фантастический по своему значению поступок, пожалуй, один из главных поступков в истории. Если бы не эта мразь Эфиальт, который провел по узкой тропинке персов...

Я всегда говорил, что, если буду снимать кино про Фермопилы, у меня победят спартанцы. Мне глубоко наплевать на Геродота и всех, кто этим занимался. Дело в том, что, будь тогда эта победа одержана, мы бы имели прецедент: небольшое количество людей способно возобладать над толпой дегенератов, варваров, дикарей и негодяев.

Да, они морально-психологически возобладали. Но заплатили за это жизнями. А вот на это люди уже не готовы. И мы не имеем такого примера, когда можно победить и остаться в живых. Следовательно, общество без восторга относится к противостоянию злу, потому что можно быть героем, но за это надо платить собой.

— А что, на современных войнах нет героев?

— Кто много бывал на войнах, тот понимает: где-то день на шестой- восьмой полностью утрачивается представление о значимости собственной личности, своей биологической единицы. И когда ты видишь кишки, оторванные руки, ноги, мимо тебя носят людей, с которыми ты двадцать минут назад разговаривал, курил, травил анекдоты или вместе ехал до Толстой-Юрта или Григориополя, ты и к своей жизни начинаешь относиться примерно так же. И у людей, глубоко втянутых в кровавую войну, героизм не героический, а скорей от наплевательства, от не предания себе того значения, которое мы придумываем здесь, в мирной, другой обстановке.

Война — это подчинение среде, когда и твоя смерть ничего не изменит, и твоя жизнь тоже ничего не меняет, и жизнь настолько обесценена, что для того, чтобы жестко рискнуть своей, не надо предпринимать чрезвычайного усилия.

— В Тирасполе мне рассказывали, что вы начали геройствовать с первых часов, как там очутились...

— Это могло быть, во-первых, по глупости. Во-вторых, из желания снять что-нибудь приличное. А в-третьих, еще по какой-нибудь причине. Кстати, приднестровская война, хоть в ней и находилось место героизму, была войной феноменально комфортной.

— Комфортная война — звучит забавно.

— Это была война с такими видами! В таком климате! С такими угощениями! У бэтээров водяные баки охлаждения заправляли красным вином, которого было огромное количество. Бродили толпы приднестровянок, при виде любой камуфляжной формы готовых на все...

— А Чечня?

— В Чечне было отчетливое ощущение, что ты в аду. Уже в аду. Ты в мясорубке, и шанс выбраться из нее — ничтожен. По сути дела, все, что происходит с тобой, происходит уже после смерти и без всяких надежд на избавление.

Все усугубляла зима. Все было грязно, обгажено, кроваво, дымилось, парилось... Вот там было наплевать, жив ты или мертв, жив ты будешь или мертв через какое-то время.

Рохлин, генерал, выписал нам в подвале городской больницы ордена «За личное мужество», но потом почему-то их не дали... Мы же не были штатными военнослужащими российской армии.

— Сегодняшняя Чечня устраивает?

— Я пытаюсь преодолеть в себе огромную симпатию, которую у меня вызывает их новый начальник. У меня не получается не восхищаться этим парнем. Я не могу преодолеть симпатию, но пытаюсь. Возможно, у меня еще получится.

— Кавказ наш?

— Он не наш завтра, он и не был нашим вчера. Он может быть спутником, но не надо морочить здесь себе голову.

— Будем проливать кровь?

— Послушайте, мы же приматы!

— Не было порыва поехать в Осетию в августе 2008-го?

— Не было. Как-то, наверное, хватило с меня войны... И плюс феноменальная неблагодарность матушки-родины. Возведенная в абсолют...

— В чем должна проявляться благодарность?

— Хотя бы в лавинах правительственных наград. В специальных бонусах. Героев всегда чествовали. Когда их переставали чествовать на родине, они становились героями на чьей-нибудь другой родине.

— Телевизор смотрите?

— У меня были потрясающие ребята рабочие. Ремонтировали стенку и зашили ее гипроком вместе с антенной. Это было лет восемь назад. Передо мной был выбор: снова разводить дрызгатню и грязь и отдирать гипрок либо наплевать и подарить кому-нибудь телевизор. Я выбрал второе.

— Книжки читаете?

— Я давно уже не способен читать художественную литературу — никакую. Кроме тех редких случаев, когда надо найти какую-то цитату, и я вынужден куда-то лазить, и то я делаю это, как мальчишка, полезший за яблоками в колхозный сад...

Современную я не читаю вообще и не знаю. Должно пройти сто лет с момента написания книжки, чтобы стало понятно: стоит на нее тратить внимание или не стоит.

Из тысяч прочитанных книг со мной остались немногие. Из неспециальной, нелошадиной литературы это Монтень, Свифт. Дефо в известной степени.

Впрочем, недавнее обращение к Дефо повергло меня в уныние по поводу этого автора. Очень много этого... как его зовут... Бога! Постоянно у него Робинзон в каких-то загадочных мыслях пребывает о Боге. Мы все были счастливы: читали детгизовское издание, а там вся эта ахинея выкинута.

Плохо другое: мы в детстве не знали продолжения истории про Робинзона Крузо. Голову даю на отсечение, вы не представляете, что ему приходилось сражаться с казаками.

— Не знал.

— Во втором томе он путешествует по Сибири и вступает в огневой контакт с беглыми казачьими бандами, а также татарскими разъездами. Мерзнет, матерится, пьет водку.

— Религия — ахинея? Вы же пели в церковном хоре...

— Я пел в церковном хоре, я учился на богословских курсах, и у меня много было связано с этим. Слава Богу, я эту тему хорошо знаю.

— И в передаче у вас всегда было «про веру»...

— Мне за это ужасно стыдно, потому что я таким образом содействовал распространению этой мерзости. Если говорить о том, за что мне стыдно, так стыдно мне за то бездумие, с которым я относился к важнейшему вопросу.

Теперь, если бы что-то можно было исправить, я бы исправил прежде всего это. Но исправить, как известно, невозможно.

Не знаю, не оскорблю ли я чьих-нибудь чувств, но любая вера — это тяжелое психическое заболевание.

— Положим. Ну и что с того?

— Любая вера лишает нас правильности самоидентификации. Она полностью отрезает нас от умения понимать, кто мы такие. Это умение для человека, который занимается интеллектуальным творчеством, является важнейшим.

Вера, увы, полностью искажает картину. Нам внушается, что мы некие особые существа на этой Земле и имеем загадочную связь с неким начальником Вселенной, и что существует категория доверенных лиц этого начальника Вселенной. Знаете, вера такая отвратительная штука...

— Когда я переступал ваш порог, у меня с шеи сорвался крестик. Ясно: это был сигнал!

— Знаете, вера такая отвратительная штука, что подойдет к вам человек и скажет: «А я верю, что офисная мебель по ночам переговаривается между собой». А если таких шизофреников пятеро? Они говорят: «Это наша вера, не оскорбляйте ее». Потом шизофреников становится тридцать, сорок, пятьдесят, шестьдесят, несколько тысяч.

Никакому коммунизму и фашизму не удалось наворотить такого гигантского количества трупов, сгенерировать столько зла, агрессии, ненависти, сколько удалось религиям, которые считаются доминантными. И бОльшая часть ненависти в мире именно религией культивировалась!

— Разве ненависть для вас — это страшно?

— Ненависть — это естественно. Для приматов, для нашего зоологического вида. Мы вообще очень конфликтны и дико жестоки. Мы обладаем чудовищными пороками — изначальными, врожденными.

Но, нося в себе эти качества, сложно выживать. Если ты зол и амбициозен — всегда найдется кто-то злее и амбициознее тебя или придется силой и кровью доказывать свое право на совершение зла и реализацию амбиций.

— Давайте пойдем дальше с вашей логикой. Есть ли основания для любой веры? У вас менялось отношение к человеку?

— Понимаете, я вообще не приматолог. Я просто работал в каких-то жанрах, телевизионном, например, когда поверхностность была отличительной потребностью, необходимостью и естественностью этого жанра. Когда потребность в поверхностности прошла и появилась возможность задуматься, я вдруг с ужасом сообразил, что, наверное, так легкомысленно было нельзя. Вы говорите про какую веру, друг мой?

— Про любую.

— Думаю, что нет... (Со вздохом.) Думаю, что всякая вера отвратительна и не нужна. Там, где есть вера, акт психологического насилия над собой, там основание для твоих поступков слишком зыбкое, шаткое, несерьезное.

— Какие фундаменты бетонные?

— Зоологические, наши подлинные... Если надо какой-то ярлык на меня навесить, то вешайте спокойно ярлык дарвиниста. Это по крайней мере наиболее циничная, а следовательно, честная и жизнеспособная теория. Ведь цинизм — это огромное искусство называть вещи своими именами.

— Вы были ярко романтичны в своих передачах некогда, в другое время. Или все было наиграно?

— Нет, наиграть это невозможно. Не забывайте, это было одно из самых иллюзорных времен за последние два века. Бывает время, которое убивает любые иллюзии, засушивает их, гербаризирует, а бывает время, которое накачивает любые иллюзии, как анатомы накачивают синими полимерными растворами давно мертвое сердце, с тем чтобы стали видны, как будто бы живые, вены и артерии.

То время накачивало нас иллюзиями. Избавиться от его силы, а время было безумно сильное, невозможно было никакому человеку.

— Что делать человеку, не попадающему в лад с новым временем?

— Заказать себе шляпку у хорошего бутафора на «Ленфильме» или на студии Горького, которая по форме напоминала бы шляпку гриба. И найти себе местечко где-нибудь в лесу. И сидеть, накрывшись шляпкой.

Время-то безжалостно всегда! И в тринадцатом веке, и в конце двадцатого. Время никогда не остановится погладить вас по голове или вдруг протянуть вам руку и сказать: «Знаешь, ты очень сильный, интересный и талантливый! Давай-ка я сделаю для тебя исключение».

Нет. Исключение может сделать кто угодно — тиран, диктатор, Пол Пот, серийный убийца, даже пьяный милиционер — но никогда для тебя не сделает исключение время.

— Вам есть дело до нового времени?

— Ни малейшего.

— Что влияло на ваши политические пристрастия?

— На меня не влияли ни Язов, ни Крючков. Был один человек. Николай Михайлович Карамзин, которого я по глупости и по молодости наглотался. Я вам скажу: зараза настолько сильная, что я бы рекомендовал детям это в руки не давать. Есть опасность, что вырастут те, кого называют ужасным словом: патриоты.

— Перестали быть патриотом?

— Очень сложно любить нечто совершенно безобразное. Любить абсолютно безответно. Любить кого-то, кто не отвечает взаимностью — это удел извращенцев.

Но, вообще, поучаствовать во всяких государственных переворотах я любил. Это было одно из лучших развлечений.

— Говорят, в октябре 1993-го вас взяли на подступах к Белому дому. До сих пор туманное происшествие.

— Я с остатками рижского ОМОНа перся на подмогу. Мы уже планировали, какие танки жжем.

— Оружие было?

— Куча оружия. Битком набитая машина. С нами были частные охранники, переполнившиеся гражданского мужества. Чеченцы, с которыми мы вместе в Абхазии брали Гудауту.

Но как только нас остановили на посту в Зеленограде, то после небольшой агрессивной тусовки арестовали только меня. Храбрые ребята, бросив своего комиссара, то есть меня, куда-то драпанули. Захвачен со всех сторон, блокирован пулеметчиками был один я.

А у меня были чудовищные по тем временам документы. Например, бумага от Хасбулатова о том, что я могу руководить воинскими подразделениями, и мои указания обязательны главам регионов.

Меня красиво завели в какое-то помещение — как я теперь понимаю, в красный уголок при отделении милиции. И поставили сторожить трех свирепых собровцев в шерстяных масках. Маски они не снимали, хотя в комнате было примерно двадцать градусов, грозно посматривали в прорези и все время передергивали затворы.

Я говорю: «Ребята, тут такая история. У меня вот такие бумажки. Я понимаю, что вы меня дальше будете передавать по инстанциям... Я бы не хотел с этими бумажками...»

Они сложили автоматы на стол и давай мои бумажки изучать. А дальше — ни единого слова не сказано, отданы бумаги и показано на дверь сортира.

Бумаг было много, на дым прибежал начальник отделения. Между тем из меня уже вынули шнурки, ремни, определили шконку. Приехал прокурор, меня повезли под автоматами, засунули в самолет, а в Петербурге я спокойненько сошел по трапу и поймал такси...

— Потом были еще телепроекты...

— Когда меня нанимали, я всегда интересовался, за что и на чьей стороне. Я ходил с золотой цепью. Был на золотой цепи у олигархов, меня приводили на вечеринки — показывали как экзотику. Я стал наемником. Мне было все равно, за кого.

— После 1993-го?

— Да. Когда вас везут по Москве, а ваши товарищи — в горящем здании, а вокруг жизнь не нарушенная, не сдвинутая на микрон со своего основания и вообще не поцарапанная, конечно, желание сражаться исчезает полностью.

А вообще я довольно бездарно провел молодость. Когда все нормальные люди приватизировали газеты, заводы и пароходы, я бегал по баррикадам.

— Есть зазор между фильмом «Наши» и движением «Наши»?

— Мы беседовали с Сурковым, и он сказал: «Глебыч, подари название». Я говорю: «Бери». Отдал. Мне не надо.

Патриотизм вообще может быть только ложный. Подлинный — зоологический патриотизм. Вслушайтесь в эти слова! Или так: подлинный патриотизм примата...

Родина — это место, где удобно. Когда родина постоянно хочет быть тем, за что надо лазить под танки, но не является при этом удобной, она начинает терять свой статус.

— Что думаете о Лебеде? Вы его энергично поддерживали.

— Он был блистательным дядькой, актером, рассказчиком.

— Хасавюрт?

— Лебедь был только персонификацией подписанта. Но нельзя сказать, что он был подставлен. Слава! В свое время он был очень захолустным генералом, и тут на него обрушилась слава, и градус ее был колоссальный.

Я помню, как мы стояли в Тирасполе на крыше исполкома, вокруг еще работали какие-то, то ли молдавские, то ли наши, снайперы, молотили здорово, а внизу стояла толпа баб, и толпа баб орала: «Хотим ребенка от Лебедя!» Он вошел во вкус славы.

— Общаетесь с Прохановым?

— Нет. Но мы очень дружили. Проханов — очаровательный и очень талантливый человек. Но сейчас нам даже не о чем было бы говорить.

Помню один чудесный случай. Был путч 1991-го, путч разгромили. Я был в Москве, Проханов мне ночью позвонил и сказал: «Глебыч», далее следовало слово непечатное, синонимическое со словом «конец».

Выяснилось, что под окнами Проханова для него строят эшафот. Нормальный средневековый эшафот, из досок, с лесенкой наверх, с колодой.

Когда я приехал, Проханов, совершенно белый, у окна смотрел на строительство этого эшафота. Как выяснилось — не забывайте, какой это был месяц, — на площади открывался ежегодный осенний овощной базар.

— Еще одна притча. А Борис Абрамович?

— Борис Абрамович тоже очаровательный. Высочайшего интеллекта, ума, распущенности человек. Последние пять-семь лет нам стало, во-первых, катастрофически неинтересно разговаривать, а во-вторых, когда он мне звонил, я ему говорил: «Боря, блин, мне столько потом отчетов писать по разговору с тобой. Ты мне лучше не звони, пока не нормализуешь свои отношения...»

— Вы тщеславны?

— Когда человек говорит, что он не тщеславен, ему не надо верить. Когда человек говорит: «Я в свое время переел этого», ему поверить можно. Ощущение «объетости» славой для меня осталось на всю жизнь.

— Вы еще вполне молоды. О будущем думаете?

— Мне понятно самурайское ощущение, когда не принято думать о будущем.

Самоопределение вплоть до присоединения // "Помни, мы не Молдова!" На прошлой неделе в Приднестровье подвели итоги всенародного референдума -- 97% проголосовавших высказались за присоединение к России. Подобное волеизъявление, впрочем, никак не повлияет на статус непризнанной республики, которая де-факто и так является территорией, подконтрольной… открыть материал ...

спустя 4 года есть что обсуждать

Похоже, Кремль действительно начинает Перестройку-2, бросая союзников по СНГ в топку нового романа с богатыми странами Запада и Востока. В 90-х годах это объяснялось «демократизацией» и закончилось распадом СССР. Сейчас мотивируется «модернизацией» — и может закончиться распадом России.

Сегодня «Коммерсант» сообщил, что Россия уже второй месяц подряд не перечисляет финансовую помощь Приднестровью. В частности, на счет парламента ПМР не был перечислен ежеквартальный транш на выплаты пенсионерам. Объяснение – семья президента Приднестровской республики Игоря Смирнова крадет российские деньги.

Близкая к «Газпрому» газета напоминает, что еще зимой Кремль прислал Смирнову письмо с предупреждением о возможном прекращении финансирования республики, если нецелевое расходование средств будет продолжаться. Что готовится блокировка счетов приднестровского Газпромбанка, управляемого сыном Смирнова. И что Тирасполю хорошо бы, наконец, начать платить за российский газ.

Крупнейшие агентства сразу растащили статью на новости, но опровержений ни из Москвы, ни из Тирасполя не последовало.

Чем это может закончиться для ПМР, понятно. Республика в состоянии прокормить себя, но уже несколько лет находится в таможенной блокаде со стороны Молдовы, Украины и ЕС. В случае прекращения российской помощи она, при поддержке США и Евросоюза, будет поглощена Молдовой. А затем – Румынией, где считают целесообразным присоединение аграрной Молдовы только вместе с промышленным Приднестровьем. Условия в Кишиневе для этого уже созрели.

Чего же добиваются в Кремле?

Независимость Приднестровья как геополитического плацдарма РФ никогда не была священной коровой для ее правящего класса. Первую попытку избавиться от ПМР Москва предприняла перед последними президентскими выборами в Кишиневе. Российские владельцы приднестровских заводов взяли тогда курс на объединение ПМР с Молдовой под гарантии сохранения своей собственности со стороны Владимира Воронина. Тогда же с Молдовы было официально снято винное эмбарго.

Однако Воронин проиграл, к власти в Кишиневе пришли унионисты и объявили Москву врагом №1. В Кремле попытались сделать хорошую мину, но государственные СМИ РФ резко «забыли» о Молдове и подхватили тему румынской экспансии на Украине, а главсанврач Онищенко снова заговорил о качестве молдавского вина.

На фоне смены власти в Киеве все это создало объективные предпосылки для усиления поддержки ПМР Москвой. Совместное заявление Дмитрия Медведева и Виктора Януковича по Приднестровью породило робкие ожидания снятия блокады. И вдруг – угроза блокады финансовой.

Мотив воровства семьи Смирнова не выдерживает критики. Воровство в Южной Осетии не мешает Москве поддерживать республику. Невыносимая коррупция на Северном Кавказе не мешает Кремлю вливать туда миллиарды и с почетом принимать главных воров. В России воруют везде, и уж российскую элиту это точно не должно сдерживать. Да и США легко мирятся с воровством сателлитов по принципу «сукин сын, но наш». Почему же Москва именно сейчас душит Приднестровье, уподобляясь унтер-офицерской вдове?

«Россия пытается поддержать оппонентов Смирнова на грядущих парламентских выборах в республике, чтобы просто обеспечить там более лояльную власть», — предполагает главред приднестровской «Новой газеты», политолог Андрей Сафонов. «Думаю, на фоне событий в Молдове Кремль все же не оставит союзников без помощи», — надеется он.

Но в чем заключается нелояльность Смирнова, остается неясным. Да и инструмент для такого случая выбран явно избыточный.

«Кремль публично нападает на президента Приднестровья по той же причине, что и на президента Белоруссии, — уверен директор минского Центра по проблемам европейской интеграции Юрий Шевцов. – Идет тотальная информвойна, которую нельзя объяснить локальными причинами. Если в случае с Лукашенко речь еще может идти о попытке его смещения в духе «нового империализма», то в случае со Смирновым — нет».

Шевцов полагает, что в России началась «новая перестройка». «Дмитрий Медведев на встрече с дипкорпусом не случайно объявил, что отныне жесткий приоритет России – партнерство с США, ЕС и богатыми странами Юго-восточной Азии, — напоминает он. – В последние месяцы Россия резко снизила свое влияние на постсоветском пространстве. Она отказалась от роли арбитра в Киргизии, фактически отдав эту роль США и ЕС. Союзного государства с Белоруссией фактически нет – есть Таможенный союз трех стран, как инструмент торга России с ВТО. На ОДКБ после отказа помочь Киргизии тоже можно поставить крест. Россия сбрасывает союзников по СНГ, как был сброшен Советский Союз».

Цена «перезагрузки» отношений с США действительно вызывает вопросы, и вряд ли ее причины сводятся только к нужде в западных деньгах и технологиях. Войти в Запад хоть тушкой, хоть чучелком, вместе со страной или по отдельности — остается задачей-максимум российкой элиты. Но делиться высокими технологиями с Россией Запад отказывается, а российские чиновники и бизнесмены остаются легкой добычей западных спецлужб и борцов с отмыванием денег. Мало того, шпионский скандал и, возможно, история с Плетневым показывают: в США набирает обороты новый маккартизм. В этих условиях российские элитарии продолжают торговаться, поднимая ставки. Не исключено, что Приднестровье — один из лотов.

Признаки невероятной, казалось бы, «Перестройки-2» эксперты видят в России все чаще, причем не только отечественные. Пару недель назад в рамках традиционных «Русских чтений» в Общественной палате прошла лекция известного политолога из Калифорнии, специалиста по России Майкла Урбана. Тема – горбачевская Перестройка и распад СССР в сознании либеральной части российской политэлиты. Если верить профессору Урбану, отношение к Перестройке у элиты сложное, но однозначного осуждения она не вызывает.

Мало того, и г-н Урбан, и видные российские политики, сидевшие в зале, не исключили Перестройки-2. Утешает лишь фраза, которой прокомментировал ее вероятность редактор журнала «Эксперт», директор Института общественного проектирования, член Общественной палаты Валерий Фадеев: «Не дай бог!».